Нарушение личных прав в интернете: проблема формирования цифровой автономии личности¹

Интернет радикально изменил правила частной жизни, во многом воплотив в реальность антиутопические прогнозы Е.И. Замятина о «прозрачных квартирах»: пользователь пребывает в иллюзии приватности, тогда как его цифровые следы фактически доступны множеству субъектов в режиме непрерывного наблюдения и использования. Параллельно с этим бизнес активно совершенствует методы цифрового отслеживания предпочтений пользователей, а государственные структуры расширяют базы данных, которые в том числе включают в себя широкий набор персональных данных граждан (от базовых паспортных реквизитов до уникальных биометрических идентификаторов). Такая концентрация чувствительной информации в цифровых реестрах неизбежно порождает новые правовые риски. Грань между технологическим удобством и несанкционированным вмешательством в личное пространство становится все более прозрачной, что требует жесткой верификации механизмов контроля за оборотом таких данных с целью охраны личных неимущественных прав в Интернете.

Стремительное развитие Интернета вещей2 и технологий искусственного интеллекта (в частности, алгоритмов синтеза дипфеков) сформировало качественно новое правовое поле, характеризующееся межотраслевым характером. Сегодня мы наблюдаем, как классические институты гражданского права сталкиваются с вызовами, к которым законодатель не всегда готов. На первый план выходят не только вопросы обеспечения кибербезопасности умных устройств, но и проблемы защиты личных неимущественных прав. Особого внимания требует охрана права на изображение и голос, поскольку в эпоху дипфейков эти атрибуты личности становятся крайне уязвимыми для противоправной эксплуатации. Современная правовая доктрина должна оперативно выработать механизмы защиты от цифровой манипуляции личностью, а также четкие критерии распределения деликтной ответственности за вред, причиненный автономными системами. При этом важно учитывать два типа возможных правоотношений, с одной стороны, отношения inter partes, которые возникают между конкретными субъектами, с другой стороны, - отношения субъекта с неопределенным кругом третьих лиц. В обоих случаях требуется специальное регулирование использования цифрового образа личности: в первом для предотвращения злоупотреблений в рамках договорных или фактических взаимодействий, во втором для защиты от массовой эксплуатации, например, в политических кампаниях или рекламных материалах.

Целью настоящей статьи является проведение критического анализа судебной практики по защите личных неимущественных прав в условиях распространения дипфейков и технологий искусственного интеллекта. В работе обосновывается концепция «цифровой автономии личности» как право на контроль за биометрическим профилем личности, а также прогнозируется эволюция правового статуса человека в условиях цифровизации.

Классическая конструкция права на изображение (ст. 152.1 ГК РФ) исторически базировалась на защите статичной фиксации внешности. Однако экспансия технологий глубокого обучения и генеративного искусственного интеллекта девальвирует прежние правовые фильтры. Дипфейки позволили создать ситуацию, при которой в традиционном регулировании обнаруживаются критические пробелы, поскольку закон охраняет «объективированную фотографию», но оставляет без защиты «алгоритмическую модель личности», перенесенную из массивов данных3. В юридической литературе встречается попытка нивелирования рисков цифрового профилирования через сравнение баз данных с механизмами социального контроля в традиционных сообществах (эффект «маленького города»)4. Подобная редукция игнорирует тезис о том, что если в доцифровую эпоху информация была ограничена локальным контекстом и подвержена естественному «праву на забвение», то современная цифровая среда обеспечивает перманентность, неизменность и автоматизированный масштаб наблюдения за данными5. Качественное изменение природы копирования личности требует новой модели защиты и развития концепции цифровой автономии личности. Данный институт предполагает наделение субъекта правомочиями по активному управлению своим «цифровым двойником», в том числе включая ряд новых прав: право на защиту неприкосновенности личности, право на анонимность в цифровом пространстве, право на исключение персональных биометрических данных из обучающих выборок нейросетей; право на запрет создания синтетических копий даже при условии использования общедоступных источников данных; установление презумпции незаконности использования синтезированного контента в отсутствие явно выраженного согласия, право на свободу слова и т.д.6

Переходя от доктринальных доводов к правоприменительной плоскости, необходимо проанализировать, как современные суды квалифицируют сгенерированный контент в парадигме нарушения личных неимущественных прав. Анализ релевантных судебных решений позволяет выявить дихотомию подходов, включая попытки вместить новые технологические вызовы в прокрустово ложе добросовестности по ст. 10 ГК РФ, классического генерального деликта по ст. 1064 ГК РФ или нарушения личных прав в значении ст. 152.1 ГК РФ, до формирования качественно новых стандартов доказывания и квалификации цифровой автономии личности sui generis. Ниже представлен критический разбор ряда недавних судебных решений, иллюстрирующий как прогрессивные тенденции в защите цифровой идентичности, так и сохраняющиеся институциональные пробелы.

Для понимания генезиса защиты права на изображение в отечественной практике показательна позиция суда в апелляционном определении от 24 апреля 2013 г. по делу № 33-24237. Истец оспаривал публикацию своего фотоснимка в СМИ, настаивая на нарушении неприкосновенности частной жизни. Однако суд, отказывая в иске, сформулировал два фундаментальных вывода. Во-первых, суд определил подход к определению «публичного лица» и указал, что статус атамана накладывает на субъект бремя публичности. В демократическом обществе право общественности на получение информации о деятельности таких лиц превалирует над стремлением к абсолютной приватности. Таким образом, изображение было квалифицировано как объект, представляющий общественный интерес, что исключает необходимость получения специального согласия (по ст. 152.1 ГК РФ). Во-вторых, суд установил, что добровольное позирование перед фотокамерой и осведомленность о характере мероприятия свидетельствуют о фактическом согласии на последующее обнародование снимка. Иными словами, если субъект добровольно открыл свой образ для фиксации в публичном пространстве, он утрачивает исключительный контроль над этим конкретным кадром.

Однако возникает критический вопрос: можно ли считать согласие на фиксацию образа (фото для газеты) автоматическим согласием на его цифровую переработку или использование в качестве обучающего материала для нейросети? Классический подход, изложенный в анализируемом деле, не учитывает риск превращения статичного фото в динамическую дипфейк-модель. С позиции цифровой автономии, публичный статус лица не должен означать его «беззащитность» перед алгоритмической имитацией, так как создание дипфейка качественно меняет характер использования образа, выходя за рамки первоначального «общественного интереса».

Для уточнения границ публичности и пределов допустимой переработки образа принципиальное значение имеют более поздние дела, например, Апелляционное определение Московского областного суда от 4 декабря 2017 г. по делу № 33-34710/20178. В данном споре истец (Л.А. Якубович) оспаривал действия производителя настольных игр, который разместил на упаковке товара стилизованное изображение, имеющее явное портретное сходство с известным телеведущим. Несмотря на аргументы о публичном статусе истца и сложившейся устойчивой ассоциации его образа с конкретной телепередачей, судебная коллегия подтвердила законность требований о защите права на охрану изображения и изъятии продукции из оборота.

Важнейшим выводом суда стало признание того факта, что публичность профессии сама по себе не лишает гражданина права на контроль над использованием своего облика, а стилизация изображения не исключает необходимости получения предварительного согласия, если сохраняется узнаваемость субъекта. С точки зрения теории цифровой автономии личности, можно сделать вывод о том, что если даже аналоговая стилизация требует санкции правообладателя, то высокоточная цифровая имитация (дипфейк) тем более не может быть оправдана публичным статусом личности или технической сложностью ее создания

Особый научно-практический интерес представляет правовая позиция Суда по интеллектуальным правам, сформулированная в ходе рассмотрения спора по делу № А23-4120/20129. Фабула дела была связана с бездоговорным использованием фотографий сотрудников ответчика на коммерческом сайте. Новизна данного прецедента заключается в четком разграничении институтов авторского права и охраны изображения гражданина. Суд указал, что возможные дефекты согласия изображенных лиц (ст. 152.1 ГК РФ) не лишают автора (фотографа) права на защиту его исключительных прав от незаконного воспроизведения произведений третьими лицами.

С точки зрения цифровой автономии личности, это дело обнажает критическую проблему двойного регулирования. Если при создании дипфейка используются авторские фотографии (например, из портфолио профессионального фотографа), возникает коллизия, поскольку правонарушение совершается одновременно против автора исходного контента (нарушение исключительных прав на фото) и против субъекта данных (нарушение права на изображение). В контексте данного решения не возникает сомнений, что цифровая автономия личности должна конструироваться как комплексный институт, учитывающий, что в цифровой среде личность человека и результат творческого труда фотографа оказываются неразрывно связаны в едином датасете, что требует выработки особых правил регулирования личных прав в интернете, с возможностью определения конкуренции исков в рамках нарушенных прав.

Вопрос о границах и способах защиты нарушенного права нашел свое отражение в Апелляционном определении Астраханского областного суда от 24 марта 2021 г. по делу № 33-971/202110. Фабула спора касалась несанкционированной видеосъемки сотрудника на рабочем месте и последующего размещения записи в социальной сети с дискредитирующим комментарием. Помимо стандартного требования об удалении контента и компенсации морального вреда, принципиальное значение здесь имеет подтвержденная судом возможность заявления требования о недопущении подобных нарушений в будущем.

Данный прецедент позволяет расширить горизонты «права на забвение». Если традиционное понимание ст. 152.1 ГК РФ ориентировано на пресечение уже состоявшегося факта распространения, то позиция Астраханского областного суда фактически легитимирует превентивный иск. В эпоху генеративного искусственного интеллекта это приобретает фундаментальное значение, поскольку цифровая автономия должна включать в себя не только право на удаление данных в сети, но и право на запрет повторной генерации. Можно сделать вывод о том, что судебная практика постепенно начала вырабатывать универсальный стандарт, по которому защита личного неимущественного права не может быть ограничена разовым актом удаления файла. Она должна обеспечивать субъекту возможность блокирования самого алгоритмического процесса эксплуатации его образа.

Для полноты анализа механизмов защиты цифровой автономии необходимо рассмотреть пределы свободного использования произведений и образов, установленные п. 4 ст. 1274 ГК РФ в отношении пародии. Фундаментальное значение в этом вопросе сохраняет правовая позиция, изложенная в Определении ВАС РФ от 9 сентября 2013 г. № ВАС-5861/13 по делу № А40-38278/201211. Рассматривая спор об использовании музыкальных произведений в телепередаче «Стиляги», высшая судебная инстанция обратила внимание на критерии разграничения незаконного заимствования и пародийного жанра. Экстраполируя данные выводы на современные технологии генерации контента, можно предполагать, что дипфейк зачастую позиционируется его создателями именно как пародийный объект. В соответствии с логикой ВАС РФ, пародийный объект неотделим от оригинала, а его легитимность обусловлена узнаваемостью первоисточника в сочетании с выраженным эффектом юмора или сарказма. В таком случае, если синтезированное видео или изображение квалифицируется судом как пародия, оно формально подпадает под режим свободного использования, что существенно ограничивает право субъекта на защиту своей цифровой автономии. Однако презумпция пародийности дипфейков не должна носить абсолютный характер в отношении биометрических данных. В отличие от музыкального произведения или литературного текста, лицо и голос являются неотчуждаемыми атрибутами личности. Следовательно, даже при наличии сатирического контекста, например, в контексте создания Интернет-мемов, цифровая автономия должна обеспечивать субъекту приоритетное право на запрет использования его образа, если такая «пародия» нарушает достоинство личности или создает риск дезинформации. Таким образом, пародийный характер дипфейка не должен автоматически аннулировать требование о защите нематериальных благ изображенного лица.

Для текущей правоприменительной практики и доктрины цифровой автономии ключевое значение также имеет Постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 8 апреля 2024 г. № 09АП-642/2024, ставшее одним из первых дел, легитимировавших правовой статус нейросетевого контента12. В рамках данного спора ответчик пытался обосновать законность бездоговорного использования видеоролика тем, что технология дипфейк, примененная при его создании, якобы исключает объект из-под охраны авторского права в силу отсутствия творческого вклада человека. Суд апелляционной инстанции данные доводы отклонил, зафиксировав, что использование генеративных алгоритмов для модификации изображения не аннулирует авторство, если сохраняется творческий вклад коллектива создателей в сценарий, режиссуру и аудиовизуальный ряд.

Судебная коллегия фактически квалифицировала технологию дипфейка не как автономный субъект творчества, а как прогрессивный инструмент технического монтажа. Таким образом, цифровой синтез образа был приравнен к сложной технической обработке, которая не лишает итоговое произведение статуса объекта исключительных прав. Признание дипфейка полноценным аудиовизуальным произведением неизбежно ставит вопрос о балансе прав его создателя и лица, чьи биометрические характеристики послужили основой для синтеза.

В отношении права на голос обратимся к спору диктора Андроновой А.С. с АО «Тинькофф Банк» (дело № 33-27746/2025)13. Фабула дела обнажает системный конфликт между нормами об интеллектуальной собственности и правом на неприкосновенность личных неимущественных прав. Истица, передавшая банку права на записи своего голоса для создания синтезированных моделей, впоследствии столкнулась с использованием своего «цифрового двойника» в контенте сомнительного содержания на сторонних ресурсах. Однако суды обеих инстанций отказали в защите, опираясь на буквальное толкование договора об отчуждении исключительного права (ст. 1234 ГК РФ), который допускал любые переработки и анонимное использование исполнения. С позиции правовой доктрины данное решение высвечивает опасную тенденцию, поскольку голос человека, признанный судом объектом исключительного права в рамках договора, фактически отделился от личности и был превращен в товарный актив, который может обращаться на рынке вне зависимости от воли субъекта, к которому этот голос принадлежит.

Суд счел, что наличие договора об отчуждении прав на исполнение (ст. 1315 ГК РФ) легитимирует создание любых синтетических производных, даже если их использование наносит ущерб деловой репутации первоначального обладателя голоса. При этом бремя доказывания факта утечки данных или неправомерного распространения модели банком было возложено на истца, что в условиях закрытости ИИ-алгоритмов является практически невыполнимым процессуальным требованием. Данное дело позволяет сделать вывод о том, что существующая модель регулирования, основанная на приоритете договорного права над личными неимущественными правами, не в полной мере отвечает вызовам эпохи искусственного интеллекта. В рамках концепции цифровой автономии необходимо создание такой модели охраны голоса, которая бы учитывала и не отчуждаемость голоса как биометрического атрибута, и голос как коммерческий актив. Это должно исключить возможность его «полного отчуждения» через гражданско-правовые сделки и обеспечить субъекту право на императивный отзыв согласия на синтез в случае нарушения этических границ или целей использования, изначально оговоренных сторонами.

Особый научно-практический интерес представляет находящееся в производстве Хамовнического районного суда г. Москвы дело по иску народного артиста РФ С.В. Безрукова к ИП Соболевской К. В.14 Суть спора заключается в несанкционированном использовании фотографического изображения лица артиста для производства и реализации карнавальной продукции (масок) на маркетплейсах. Истец квалифицирует действия ответчика не просто как нарушение ст. 152.1 ГК РФ, а как незаконную «товаризацию» личности, при которой узнаваемый образ без согласия субъекта превращается в коммерческий ресурс.

Данный спор, даже до вынесения итогового решения, обнажает фундаментальную проблему в виде разрыва между физическим носителем (маской) и правовым статусом изображения как персональных данных. В эпоху дипфейков подобная «аналоговая» эксплуатация образа является лишь первой ступенью к более глубоким нарушениям. Если закон не обеспечивает абсолютный контроль субъекта над использованием своего лица на материальных носителях, то защита в виртуальной среде становится еще более иллюзорной. Позиция истца о необходимости пресечения любой формы несанкционированного извлечения прибыли из атрибутов личности напрямую корреспондирует с концепцией цифровой автономии. Право на изображение включает в себя не только запрет на публикацию фото, но и суверенное право человека блокировать превращение своей идентичности в материал для коммерческого оборота, будь то маска или обучающий датасет для нейросети.

Резюмируя анализ отечественной судебной практики, можно сделать вывод о формировании новой юридической реальности. Правовая система движется к признанию того, что в цифровой среде защите подлежит не только статичная фотография, но и сама динамическая идентичность человека. Это подтверждает вывод о том, что для обеспечения эффективного контроля личности над своим цифровым бытием необходимо нормативное закрепление права на отзыв биометрических данных из алгоритмических моделей и установление четкой деликтной ответственности за несанкционированную синтетическую эксплуатацию образа в датасетах для нейросетей.

Для более глубокого понимания глобальных тенденций защиты цифровой автономии необходимо обратиться к релевантному зарубежному опыту.

Фундаментальное значение для формирования современной концепции цифровой автономии имеет прецедент Апелляционного суда девятого округа США по иску культового музыканта Тома Уэйтса к корпорации Frito-Lay15. Данное дело фактически предвосхитило юридические коллизии эпохи искусственного интеллекта, связанные с технологиями синтетического синтезирования и генерации голоса. Фабула спора строилась вокруг рекламного радиоролика, в котором производитель чипсов использовал диктора, детально имитировавшего специфический «хриплый» тембр и вокальную манеру Т. Уэйтса. Примечательно, что ранее артист, принципиально выступающий против коммерциализации своего творчества в рекламе, ответил компании категорическим отказом. Не желая менять маркетинговую стратегию, ответчик прибег к услугам подражателя, что создало у слушателей ложное впечатление о непосредственном участии артиста в рекламной кампании.

Правовая позиция истца базировалась на доктрине незаконного присвоения (misappropriation) атрибутов личности. Защита настаивала, что голос является такой же уникальной характеристикой человека, как лицо или имя, и его преднамеренная имитация в коммерческих целях нарушает право на публичность (right of publicity). В свою очередь, ответчик апеллировал к тому, что имитация не является прямым использованием личности, а рекламный продукт представляет собой самостоятельный творческий результат. Однако суд присяжных, а впоследствии и апелляционная инстанция, встали на сторону музыканта, присудив ему компенсацию в размере более 2 млн долларов.

Суд констатировал, что в случаях, когда голос знаменитости является «широко известным» и «уникально идентифицируемым», его целенаправленная эксплуатация для извлечения прибыли признается деликтом. С позиции современной правовой доктрины значение дела Waits v. Frito-Lay трудно переоценить. Еще в эпоху, когда искусственная генерация голоса казалась далеким будущим, правоприменитель признал, что объектом охраны является сама узнаваемость (identifiability) субъекта, а не конкретный способ ее технического воспроизведения. Если в 1992 г. для этого требовался талантливый имитатор, то сегодня эту роль выполняет обученная нейросеть, но юридическая природа нарушения остается неизменной. Данный прецедент служит веским аргументом в пользу того, что синтез голоса с помощью искусственного интеллекта без согласия оригинала не может считаться новым творчеством, а является посягательством на акустическую составляющую цифровой автономии личности.

Так, проблема обеспечения цифровой автономии личности неразрывно связана с вопросом правомерности формирования массивов данных, служащих базисом для обучения генеративных моделей. В этом контексте определяющее значение для мировой юридической практики имеет коллективный иск группы художников к технологическим гигантам в деле Andersen v. Stability AI Ltd. et al. (No. 3:2023cv00201, N.D. Cal. 2024)16. Истцы оспорили практику несанкционированного сбора миллиардов изображений для обучения нейросетей, утверждая, что создание производных работ «в стиле» конкретных авторов ведет к их прямой экономической эксплуатации. Принципиальная новелла данного дела, зафиксированная Окружным судом США по Северному округу Калифорнии, заключается в признании того, что сам факт копирования произведений в базу данных для обучения нейросети может квалифицироваться как нарушение, даже если на выходе алгоритм не выдает идентичную копию оригинала.

Суд подтвердил, что истцы не обязаны доказывать «существенное сходство» каждого сгенерированного изображения, если доказано незаконное использование их интеллектуальной собственности в качестве обучающего материала (датасета). С позиции концепции цифровой автономии личности, дело Stability AI проводит важнейшую параллель, если художники защищают свой творческий стиль, то граждане имеют право на защиту своего биометрического стиля (уникальных черт лица, голоса, моторики, стиля).

Другим резонансным делом является Kyland Young v. NeoCortext, Inc. (2:23-cv-02496, C.D. Cal.)17. Истец, участник реалити-шоу, инициировал коллективный иск против разработчика приложения Reface, использующего технологии нейросетевой замены лиц. Суть претензий заключалась в том, что компания коммерциализировала личность артиста, используя фрагменты видео с его участием в качестве технологического материала для привлечения платных подписчиков без выплаты соответствующей компенсации. Принципиальное значение решения Окружного суда США заключается в дезавуировании попыток технологических гигантов оправдать эксплуатацию чужих образов «свободой слова» или «алгоритмической сложностью». Суд фактически подтвердил, что использование ИИ-инструмента для извлечения прибыли за счет узнаваемости знаменитости в той роли, в которой она прославилась, представляет собой классическое нарушение права на публичность.

Данный прецедент устанавливает жесткий барьер для бесконтрольного использования биометрических данных в коммерческих библиотеках нейросетей. Компаративистский анализ дела Кайланда Янга и рассмотренного выше российского «дела Якубовича» позволяет выявить общую транснациональную закономерность: современное право отказывается признавать технологическую переработку образа (будь то аналоговая стилизация или нейросетевой дипфейк) основанием для освобождения от ответственности. С позиции цифровой автономии это означает, что личность не может рассматриваться как безвозмездный ресурс для обучения и функционирования генеративных моделей.

Новейшая практика Высшего суда Дели также представляет научный интерес. Например, в деле Aishwarya Rai Bachchan v. Aishwaryaworld.com & Ors. (CS(COMM) 956/2025) известная актриса обратилась за судебной защитой своих атрибутов личности (имени, голоса и изображения) против группы владельцев доменных имен, использовавших технологию дипфейков и цифровых аватаров для коммерческого продвижения товаров и привлечения трафика в метавселенных18. Принципиальное значение данного решения заключается в выдаче судом всеобъемлющего судебного запрета (injunction), который блокирует любую коммерческую эксплуатацию элементов идентичности истца без ее явного согласия.

Суд подчеркнул, что в условиях развития ИИ-технологий традиционное право на приватность эволюционирует в комплексное право на публичность, защищающее субъекта от невосполнимого репутационного ущерба, наносимого бесконтрольным тиражированием его синтетических копий. Данное дело служит важным доказательством того, что правовая защита должна носить упреждающий характер. Индийский суд фактически признал, что цифровая личность является самостоятельным объектом гражданского оборота, требующим защиты не только от конкретных публикаций, но и от самого факта существования несанкционированных «цифровых двойников».

Обобщение доктринальных подходов и актуальной судебной практики позволяет констатировать фундаментальную трансформацию правового регулирования, в основе которой лежит переход к защите комплексной цифровой автономии личности. Этот процесс проявляется прежде всего в биометрической фрагментации права на изображение: правовая охрана перемещается с целостного визуального образа на отдельные динамические характеристики, например, походку, мимику или голос, которые в свою очередь и позволяют сформировать уникальный биометрический паттерн субъекта. Логическим продолжением этого тренда становится признание исключительного правомочия на контроль над синтетическими копиями, согласно которому сам факт несанкционированной генерации алгоритмической модели личности признается правонарушением вне зависимости от ее последующей публикации. Параллельно с этим классическое право на забвение эволюционирует в более радикальное требование в виде права на адресную деструкцию биометрических следов в обучающих выборках и производных нейросетевых моделях. Дополняет эту систему защиты внедрение стандартов технологической маркировки аутентичности (C2PA19 и аналоги), которые создают новую доказательственную базу, позволяя использовать наличие или отсутствие криптографической подписи как юридический критерий добросовестности при разрешении споров о защите личных прав в цифровой среде.

Проведенное исследование позволяет сделать вывод о том, что развитие Интернета и технологий искусственного интеллекта сформировало качественно иную среду, в которой классические механизмы охраны личных неимущественных прав утрачивают свою превентивную эффективность. Принципиальное отличие современных цифровых угроз от традиционных посягательств на приватность заключается в переходе от локального социального контроля к системному алгоритмическому наблюдению, характеризующемуся перманентностью и невозможностью естественного «забвения» данных. В этих условиях цифровой след субъекта трансформируется в самостоятельную ценность, становясь объектом эксплуатации, не предусмотренной традиционными нормами о праве на публичность, изображение или голос.

Адекватной реакцией на данные вызовы может выступить концепция цифровой автономии личности, предполагающая смещение акцента от пассивного запрета на распространение контента к активному контролю над использованием биометрического образа. Конструкция цифровой автономии может быть как закреплена в нормативных правовых актах в виде совокупности правомочий (например, право на возможность императивного требования об исключении биометрических данных из обучающих выборок нейросетей или деструкции уже обученных на них производных моделей; право на возмещение вреда, причиненного бесконтрольным тиражированием цифровых двойников и др.), так и продолжить формироваться без принятия дополнительных нормативных актов через развитие судебной практики и единую позицию высших судов.

Современные правоприменительные тренды от «биометрических исков» до признания голоса самостоятельным объектом защиты свидетельствуют о постепенном движении правовой доктрины к признанию этой автономии. Однако сохраняются значимые пробелы в вопросах распределения вины между разработчиком модели, платформой и конечным пользователем, а также в механизмах доказывания факта несанкционированного использования данных в обучающих сессиях моделей искусственного интеллекта.

Таким образом, защита личных неимущественных прав в условиях цифровизации требует не просто точечной коррекции законодательства, а системной имплементации институтов цифровой автономии личности в гражданское право и в судебную практику. Не возникает сомнений, что дальнейшие исследования могут быть сосредоточены на выработке унифицированных критериев ответственности за нарушение «цифровой сущности» человека, изменению подходов к содержанию права на голос, изображение, публичность и интеграции технологических стандартов верификации в систему юридически значимых фактов.